sergeizagny

Грани.Ру | Андрей Бессмертный-Анзимиров: Открытое письмо патриарху Кириллу от мирянина Андрея Бессмертного-Анзимирова

Его Святейшеству Кириллу, Патриарху Московскому и всея Руси Ваше Святейшество! Я обращаюсь к Вам по поводу сотрясающего Россию скандала, связанного с акцией рок-группы Pussy Riot в храме Христа Спасителя и последующим помещением под стражу Надежды Толоконниковой, Марии Алехиной и Екатерины Самуцевич, которых следует немедленно освободить. Я не живу в России вот уже двадцать лет, но Россия продолжает жить в моем сердце. Моя христианская православная совесть не позволяет мне более молчать. Ваше Святейшество, Вы не хуже меня знаете, что ни на тюремное заключение, ни даже на большой штраф акция девушек не тянет. Вход мирянам на солею и амвон не принят, но и не запрещен. Петь молитву Богородице в любом музыкальном жанре или стиле, в храме или около него не может быть кощунством и тем более богохульством. Кощунством было бы петь молитву сатане, богохульством - выкрикивать непристойные вещи о Богородице или Христе. Ес

Мы сидим в «кают-компании» Приволжского филиала ГЦСИ с группой «Швейцария». Буквально полчаса назад закончился перформанс, который придумала Мария Чуйкова, взяв в соавторы Льва Рубинштейна и Сергея Загния.

Желая поговорить с последним, я в итоге общаюсь и с Рубинштейном тоже. К беседе добавляются выразительные взгляды и небольшие реплики Чуйковой. Попить с нами чаю периодически заходят различные участники фестиваля «Женщина в действии» - время близится к его коде, вручению премии «Кариатида».

 - Как вы договорились о структуре перформанса?

 Рубинштейн: Мы не договаривались. Просто решили, сколько он будет идти по времени, и на каком моём слове закончится.

Загний: Господа, на такие вопросы вообще-то нельзя отвечать. Мы раскрываем секреты своего мастерства. Сейчас все станут делать наши перформансы, а мы куда денемся?

Это характерный приём Загния: начинать фразу абсолютно серьёзно, а заканчивать её шуткой, при этом оставаясь невозмутимым.

- Сергей Анатольевич, Вы подбирали музыкальное сопровождение, отталкиваясь от текста Рубинштейна?

Загний:  Я не пишу музыку специально для перформансов. Либо импровизирую, либо играю свои ранее написанные вещи. Это готовая, уже давно сделанная вещь – Соната для фортепиано. Музыка вполне автономная. Но структура её такова, что она легко соединяется с видео, перформансами и так далее. Её фрагменты звучат в нескольких фильмах. Сам музыкальный материал — это простейшие структуры, я сравниваю их с бактериями. А бактерии, как известно, могут жить везде, сосуществовать с любыми другими формами жизни.

 - То есть это была уже ранее заданная последовательность разделов, и она  не зависела от происходящего и произносимого?

 - Сегодня – да, хотя в других случаях, например для фильмов, я ее менял. Сегодня я только в одном месте решил сделать большую паузу перед последними тактами, чтобы совпасть с финальными словами Рубинштейна – это была импровизация, в последнюю секунду принятое решение.

Рубинштейн: Мой текст тоже был готовый, но я его читал иначе, чем если бы делал это один.  С повторениями фраз, с длиннющими паузами…

Загний (иронично): Паузы можно было бы и подлиннее…

Рубинштейн: А какого года эта Соната?

Загний: Девяностого. Её тогда сразу же сыграл Антон Батагов, и именно после этого всё стало для меня как-то складываться. До этого про меня никто ничего не знал. Хотя писать музыку я начал лет с шести.   Кстати, с  этим связана моя новая затея:   я подготовил ноты и сейчас буду записывать «Детскую музыку» –  мои ранние вещи. «Детская музыка» — это толстая тетрадь с пьесами, написанными примерно от шести до двадцати лет. Но название намеренно такое, что слушателю должно быть не вполне понятно – то ли это музыка для детей, то ли написанная ребенком. Первые вещи особенно похожи на ту дурацкую музыку, которую бедные дети должны играть на  начальном этапе обучения.

 - Вы считаете свою музыку «детской» до 20 лет?

Загний: Примерно в двадцать лет появилась музыка, про которую я решил: это я. До этого всё-таки был не совсем я. И поместить её в разряд «детской» - это такой способ одновременно и спасти музыку, и всё же дистанцироваться от нее.

-Расскажите о Сонате, которую Вы сегодня играли.

Загний: Она отсылает к американскому минимализму и одновременно с ним полемизирует. У минималистов репетитивная техника базируется на исторически и культурно нейтральном материале. У меня же всюду угадывается старая Европа, условно говоря – Бетховен, но не в виде развёрнутых построений, а в виде микроструктур. Кроме того, у минималистов всё как-то слишком механистично, как-то ух очень простовато, по моему…  В Сонате 25 частей. Никакой сонатной формы, никакого «сонатного аллегро» тут, конечно, нет (хотя в одной диссертации сонатную форму тут «нашли», что меня очень удивило и позабавило). Это, скорее, такое сложное рондо, с повторяющимся рефреном, и разными, тоже иногда возвращающимися эпизодами. Собиралось всё это довольно долго – Сонату я писал примерно год.

- Почему же Вы назвали эту вещь Сонатой? Как дань бетховенскому духу? Но его сонатного мышления здесь нет. И по строению это скорее листовский одночастный цикл…

Загний:  Слово «соната» означает здесь крупную вещь, единую по замыслу и драматургии. В ней много разделов, но это, конечно, не сюита. А что качается листовского цикла – возможно, тут есть параллель, хотя такое сравнение мне в голову раньше не приходило.

 - Почему для этого перформанса  Вы выбрали именно это произведение – свою Сонату для фортепиано?

 Загний:  Это было решение последней секунды. На самом деле было три или четыре варианта, они бы все подошли.

- А какие?

 Загний: «Магические звезды», «Клавирная музыка Баха» и свободная импровизация, но оказалось, что именно Сонату я хочу сегодня играть.

 - Зачем Вы интегрируете свою музыку в перформанс, а не оставляете ее самостоятельной?

Загний: Это ещё и способ продлить общение с ней. Чистую музыку можно послушать несколько раз и больше не возвращаться. Мы ведь не слушаем одну и ту же музыку бесконечно.  Но в контексте перформанса мы слышим ту же музыку как бы в другом ракурсе, переживаем её по-другому, узнаём  про неё что-то новое.

И какое ощущение от сегодняшнего звучания Вашей музыке общем в контексте?

 Загний: У меня ощущение, что я всем мешал.

Рубинштейн и Чуйкова (поддерживая иронию Загния): Абсолютно!

Разговор заходит о влиянии новейших технологий на искусство. Но Загний из всех технических новинок делает гуманитарные выходы. Наушники, подключенные к клавиатуре, подводят к истории о том, что такое счастье.

Что такое счастье

Когда я был студентом, меня преподаватель отправил на неделю-полторы в Дом композиторов в Иваново. Нужно было писать диплом, а дома была совершенно неподходящая обстановка: однокомнатная квартира, маленький ребёнок… И вот когда я оказался один в отдельном домике с роялем – пиши не хочу – я понял: вот это счастье!

Что уж говорить о выводах, которые Загний делает относительно перехода музыки с CD на хард-диск!

Музыка мира

Для меня гораздо удобнее файлы, которые все в маленькой коробочке, чем CD, которые занимают слишком много места на полках. Происходит своего рода дематериализация: вещества становится всё меньше, вся музыка мира — в нескольких коробочках…

Рубинштейн: Как влияют перемены на композиторское творчество?

Загний: На творчество и музыку плохо влияют слишком быстрые перемены, по-моему. Из домов очень быстро исчезли музыкальные инструменты – пианино и рояли. Люди перестали музицировать. Образовалось огромное количество людей, абсолютно отрезанных от классической музыки. Дело тут такое: человек учится говорить в очень раннем возрасте, всё, что потом — иностранный язык. То же и с музыкой. Если человек не слушал классическую музыку в детстве, не видел, как родственники дома  играют и слушают её – те же  ноктюрны Шопена и сонаты Бетховена, то для него эта музыка навсегда останется «иностранным языком». Все мои студенты-композиторы делятся на две категории – те, кто в детстве слушал классическую музыку и те, кто начал слушать её сравнительно поздно. Разница между ними огромна. «Поздние» думают туго и нетонко. В переводе на слова в их музыке запросто случается что-то вроде «… короче, знайте, в вашей воле меня презреньем наказать…», причём сами они «ничего такого» в этом не слышат. Мне слушать их музыку почти всегда скучно и неинтересно. Когда я учился, такого разделения ещё не было, тогда классическую музыку все мы, учащиеся, слушать ещё как-то умели. Слишком быстрые перемены ведут к деградации культуры, поскольку исчезает преемственность. Музыка становится грубой и примитивной. Музыка становится музыкой для слабоумных. (Это о том, что слушает сегодня «большинство».)

 - Иногда молодые композиторы считают, что много чужой музыки в голове  может помешать  найти себя?

Да, когда чего-то слишком много или слишком мало, это плохо.

И вот каков процент иронии в этих последних словах Загния-постмодерниста, спрашивается? Измерить его пытаюсь, сравнивая с шуткой, которую Загний по-прежнему невозмутимо выдаёт, уже прощаясь.

– Вот я вам сейчас кое-что покажу. Такого варварства я нигде не встречал, только в Нижнем Новгороде. Смотрите: кто-то взял, и свернул все ручки – это какую силищу надо иметь!

И он указывает на скромную прихоть дизайнера: витые основания наших новеньких, никогда не подвергавшихся насилию  металлических дверных ручек.